Арина Рыжкова с пониманием и трепетом относилась к талантливым людям. Она их любила, как любят детей. Любимым детям не делают больно, их обожают, даже если «такому» сыночку или дочурке далеко за тридцать. Поэтому до сих пор она жила в одной квартире со своим бывшим мужем, Виктором Малявиным. Боль-шую комнату Арина отдала ему, себе взяла поменьше, но зато с балконом и окном с видом на парк. В разводе они были пять лет. Все эти пять лет Виктор был в поиске своей музы. Делал это он не очень усердно, но настойчиво. Она все понимала без слов. Он ожидал любви, как всякий нормальный мужчина. Арина никого не искала взамен Виктора. Она вообще не принимала всерьез этого развода. По сути, он произошел из-за пустяка. Когда Виктор выставлял свои картины в одной из престижных галерей города, они долго рассматривали его полотна. То, что нравилось ему, не нравилось ей. Но он сделал так, как хотел. Выставка не имела успеха, а в прессе ее разругали самыми последними словами, где фигурировали эпитеты «бездарно», «безжизненно», «нет новизны», «жалкая пародия на реальную жизнь». Его ругали все газеты, а «верные» друзья наперебой оказывали Виктору свое сочувствие. Одна Арина верила в талант мужа. Нападки и пинки в его творчество она воспринимала, как естественную необходимость. Как считал любимый Виктором Микеланджело: «Кто идет за другими, никогда их не обгонит». Он прав, решила Арина. Талантливых людей никто негде не любит. О них горячо говорят лишь тогда, когда они уходят из жизни.
Спонсор выставки и друг их семьи Лева Князев сказал ему после этого провала: «Когда отдаешь самое дорогое, что у тебя есть, на суд людей, должен быть готов принять их мнение . Ведь ты же творишь не для себя. То, что для тебя составляет смысл жизни, для людей лишь любовь без взаимности. Глупо было бы думать иначе». Виктор Малявин сидел с Левой Князевым в большой комнате, и они пили водку, разливая ее в большие стаканы, неизвестно откуда взявшиеся в их с Ариной доме. У Виктора были красные воспаленные глаза, а волосы всклокочены, как после драки. Он все время запускал в них руки и раскачивался из стороны в сторону, словно у него что-то болело внутри. Он не говорил, а мямлил: «Вот, скажи, Лева, неужели это все? Конец? Так ничего из меня и не вышло за эти десять лет. Семь выставок. Три из них — как эта. И только две имели успех. На остальные просто никто не обратил внимания». Лева Князев, человек далекий от искусства, чистый «технарь», но давний друг Виктора, все переводил в сферу человеческих отношений. Но Виктор его перебивал и настойчиво требовал: «Скажи Лева, я бездарь? Не бойся, говори. Суди меня. Не жалей. Еще одна моя трагедия. Но я стерплю. Говори же, говори! Не молчи!»
Одна Арина понимала, как оскорбляет его «неравнодушие» окружающих.
Когда их диалог достиг трех часов следующего дня, Арина развела их по комнатам. Леву она оставила в кресле-кровати в большой комнате. Он пьяным голосом шептал: «Ах, Аринушка, душа моя, один поцелуй "мятежной" душе. Всего один!» Она отняла руку, за которую он успел ухватиться, когда укладывала его в кровать. «Странно,— подумала Арина,— почему их судьба все время сводит вместе. Всех троих? Наверное, в этом есть какой-то скрытый смысл». Вот и предложение ей они сделали почти в один день. Но Арина выбрала Виктора Малявина.
Мужа уложила на широкий диван, пристроившись рядом. Тогда они были еще вместе. Она лежала, уткнувшись в подушку, и все никак не могла уснуть. Арина размышляла над тем, где и когда он «потерял» себя? Рядом спал Виктор, лицом вверх, раскинув ноги и руки. Так спят только после тяжелой работы. Но сон его был ровный и спокойный. Он не вздрагивал и не стонал. Значит, все-таки нервная усталость из него уходила. Нет, она не ушла, она еще долго будет его преследовать, но не так будет больно и тяжело, как было поначалу. «Боже мой, Боже мой,— шептали ее губы,— неужели за все эти годы он так и не сумел привыкнуть к унижениям и потерям!»
О разводе с женой заговорил сам Виктор.
Это было обычное, ничем не примечательное утро. Они пили чай, когда, поперхнувшись, Виктор неожиданно сказал:
— Нам жить вместе нельзя.
— Почему? — спросила Арина, упершись взглядом в его двигающиеся беспричинно по столу, руки,— что-то случилось?
— Да,— ответил Виктор, не поднимая на жену глаз.
— Что?
— Я не хочу больше тебя мучить.
— Но я так не считаю,— произнесла Арина, словно защищалась от его нападок.
— Все эти годы терзаний не для тебя,— вполголоса сказал он,— ты талантлива, умна и красива, ты достойна большего.
— Ты о выставке? — ей хотелось так думать.
— Не только о ней,— ответил он вялым голосом,— дело тут совсем в другом.
— Или в другой,— подсказала Арина.
— Пока, слава Богу, нет,— его голос был также вял и тих.
— Ты никогда не был стеснителен, говори,— ее лицо покрылось розовыми пятнами,— да, говори же, наконец!
— Зачем тебе рядом бездарь? Скажи, зачем? Я не художник, я — ничтожество! Мой удел — это копии. На худой конец, попрошу Леву Князева помочь с организацией галереи.
— Ты отпускаешь меня, как птицу,— прошептала Арина.
— Я не хочу связывать тебя обязательствами. Живи, как хочешь. Наконец, как умеешь! Разве это плохо для тебя?
— Плохо,— ответила она, закрыв лицо руками.
— Я понимаю, что тебе трудно,— Виктор это говорил уже не срывающимся голосом, он справился со своим волнением,— трудно будет привыкнуть. Но потом все будет хорошо. У тебя есть свое дело, клиенты, подруги. Зачем я тебе?
— Я люблю тебя,— Арина волновалась,— ты талантлив. Я не верю в то, о чем пишут. Мне все равно, что о тебе говорят.
— Я тоже тебя люблю,— ответил он,— но, когда ты, как и я, примешь решение о разводе, тебе станет легче.
— Я тебе уже не нужна? Совсем, совсем?
— Сейчас у тебя масса обязанностей. Все связаны со мной. Это тебя напрягает. Я не хочу этого. Я люблю тебя. Мне жаль тебя, пойми это наконец!
— Поэтому мы должны быть вместе.
— Я весь состою из комплексов. Один из них — это ты! Мне стыдно перед тобой. Ты надеялась, чего-то ждала. Милая моя Арина, ничего не будет у нас с тобой впереди. «Цирк» уехал, и не сказал куда!
У Виктора и раньше были приступы подобного многословия. Он бывал в растерянности, рвал этюды, красками замазывал холсты, месяцами не подходил к картинам. Он был талантлив, а потому мнителен и тщеславен. Ему хотелось большего в жизни. Шума общества, поклонников и известности. Когда они познакомились на одной из его выставок, Виктор сказал будущей жене не без позерства: «Неужели найдется девушка, которая способна будет терпеть мой жуткий характер? Я, как дровосек, всегда рву в "клочья" собственное сердце!» Арина подняла на него глаза и ответила: «Уже нашлась!» Он повел ее вглубь зала и увлеченно говорил, говорил о картинах. А она слушала, боясь, что этот небритый человек вдруг оставит ее одну и уйдет в «никуда».
Он боялся быть ей в тягость. И, действительно, всегда тяготил ее своим неуравновешенным характером.
Просто Арина не знала, когда он в их жизни поставит «точку». Она знала, предполагала, что такое может случиться. И вот он решился.
Мать Арины, Светлана Вячеславовна, сказала дочери: «Как можно было так поступить? Он оставляет тебя, ту, которая сделала его человеком. И теперь, наверняка, загуляет, как и все художники. Я твой брак отрицала с самого начала, если ты еще это помнишь». Арина спросила: «А если к нему придет женщина?» Мать посмотрела внимательно на дочь и ответила: «Конечно, придет. И не одна. Иначе, зачем бы он разводился?» Арина вскрикнула: «Он любит меня! А я люблю его! Только его!» Светлана Вячеславовна с улыбкой сказала: «Они все так говорят. Что еще ему оставалось делать, как не врать тебе? Говорить правду? Но какую? Что касается твоей к нему любви, то ее надо просто забыть, как и его». Арина никогда не была чувствительной, в обмороки не падала. У нее даже в детстве из носа не шла кровь, в то время, как у остальных девчонок в школе она шла постоянно, по любому поводу.
Слова матери были для нее обидными и несправедливыми. Как она может так рассуждать! Она, прожившая в разводе с их отцом почти двадцать лет. Но и после этого ее судьба не складывалась, словно мать боялась повторения уже пройденного.
У Арины было ощущение, что ее, как дерево с корнями, вырыли из земли и перетащили на другое место.
Ее даже не посадили в землю, а бросили поверх земли, примеряясь, как сделать это лучше. И вот теперь она лежала, совершенно голая, на виду у всех, и каждый мог к ней прикоснуться, оторвать листок или ветку, как свою собственность.
Арине хотелось плакать, но слез не было.
Она позвонила своей дальней подруге, которая жила на другом конце города, и, не «разбирая» слов, «вывалила» на нее все, что накопилось за это время в душе. Подруга, издерганная мужем и детьми, начальством и неинтересной работой, сказала ей в ответ:
— Рано или поздно такое случается с каждой из нас. Терпи.
— Как? Мне больно! — прошептала Арина.
— А кому бывает не больно? Слону, и тому больно,— сострила подруга,— мой муж не может уйти от меня из-за детей. Ему не хочется платить алименты. Но любовница у него есть.
— У меня нет детей,— ответила растерянно Арина.
— Это плохо,— сказала подруга,— был бы ребенок, ты бы так не страдала сейчас. Было бы ради кого жить!
— Ты думаешь?
— Это проверено жизнью,— заявила опытная подруга.
— Он пока живет у меня,— сказала Арина.
— Пытаешься его вернуть? Не трудись. Он не для этого уходил.
— А для чего он уходил?
— Он же сказал тебе, что не хочет связывать тебя обязательствами. Я ты предлагаешь ему опять быть тебе обязанным.
— Что же мне делать? — спросила Арина.
— Не знаю,— ответила подруга,— попробуй жить без него. Ты же не хочешь «захлебнуться» в собственной тоске и печали навечно.
Всю последующую после разговора с Виктором неделю она ходила по магазинам и искала фетр. В магазинной многоголосой сутолоке ей было хорошо. Она не замечала себя. Она искала нужный ей материал. Арина что-то говорила, примеряла, ей отвечали, она опять что-то говорила, ей тоже отвечали. Она раздавала, как боль-шая знаменитость, свой телефонный номер всем желающим. Давала адрес и приглашала в гости. Арина заполняла вдруг образовавшуюся вокруг нее пустоту. И постепенно эта брешь затягивалась. Медленно, не сразу, но затягивалась. Зыбкость их новых отношений с Виктором пугала Арину. Она еще не была к ним готова.
2
Посетитель был из новеньких. Маленький, лысый, с круглыми глазами. Из-за спины торчал холщовый чехол. Арина догадалась, что он пришел с картинами. Он хотел видеть Виктора, но его дома не было. Арина поняла, что посетитель не хотел тащиться с картинами в обратный путь. Он сам сказал: «Вы работаете с ним?» Арина кивнула головой. Лысый передвинул картины в проход коридора и, багровея шеей, произнес надтреснутым голосом: «У Виктора Малявина будет новая экспозиция. Я привез картины для предварительного показа. Может, посмотрите?» Арина растерянно взглянула на его несчастное лицо и опять кивнула. Она понимала, что не должна была этого делать. Но ей стало жаль «лысого». К тому же раньше она, в отсутствие мужа, выполняла некоторые его поручения.
Это были две картины. Оба пейзажа. Арине они понравились. Она улыбнулась. «Лысый» тоже улыбнулся. На одной картине был солнечный день на даче. На другой картине — река с лесом.
— У вас есть вкус,— сказала Арина.
— Я картины писал три года. Три года они простояли у меня дома. Все боялся их показывать.
— Почему? — рассеянно спросила она.
— У меня мать умерла в последний год создания картины «На даче». Я сам из Волгограда, только живу под городом, на Волге. Там и дом у меня. У меня и жены нет. Одни картины.
— Напишите все о себе,— сказала Арина,— фамилию, имя. Точный адрес. Если есть телефон, то тоже оставьте.
Приходили еще посетители. Все несли картины. Они долго и надрывно говорили о своих работах. Арина всех слушала и кивала головой. Ей было их всех жаль. В каждой картине была чья-то больная «душа».
Виктор готовил выставку. Новую галерею ему выкупил Лева Князев. Как слышала Арина, своих картин Виктор выставлять не собирался. Она прошла в его комнату. Все в беспорядке. Недорисованные картины, прикрытые бумагой наспех, блокноты, чистые холсты. Под ногами трещит засохшая краска. Слава богу, кисти стоят в банке. Раньше это ее не раздражало.
Вечером Виктор пришел не один.
Она была темная шатенка с накрашенными глазами и стройными длинными ногами. Из своей комнаты Арина услышала, как шатенка плескалась в их ванне, затем прошла на кухню. Там они с Виктором весело смеялись. И он называл ее: «Ванда». «Странное имя. Не русское. Наверное, врет,— подумала Арина.— Какая из нее Ванда? Как из меня королева английская?» Шатенка промелькнула перед ее открытой дверью утром, совсем без ничего, смеющаяся во весь накрашенный рот, таща за собой махровый халат Виктора.
Она, эта шатенка, не нуждается в его «обязательствах» перед ней? Ей все равно, сыт или голоден он? Одет, побрит? Арина поняла, как вся наполняется раздражением, как злость растекается по телу. Значит, подумала она: «Я еще и ревнива! А может Виктор прав! Мне не хватает свободы. Я вся "утонула" в нем. Для себя ничего не оставила. Только шляпки».
Когда они уехали, Арина вошла в комнату Виктора. Картины «лысого» стояли «лицом» к стене. В комнате все наброски и этюды были составлены в угол, между книжными полками и рабочим столом. На столе стояла начатая бутылка шампанского и два бокала. Один из них был испачкан губной помадой. Кресло-кровать совсем провисло под тяжестью женского тряпья. Арина распахнула дверцы шкафа и повесила платья шатенки на вешалки. Ногой сдвинула ее сумку, чтобы она не стояла на виду. Собрала все нестиранные рубахи Виктора и бросила их в стиральную машинку. Потом перегладила и тоже повесила в шкаф. Она все еще чувствовала себя его женой, неотделимой частицей одного целого.
Этот вечер Арина должна была провести в обществе Ии Абрамовны Князевой, матери Левы, своей постоянной клиентки. Арина сделала для нее две шляпы. Одну из фетра, плотную и маленькую, другую из льняного полотна, с яркими цветами сбоку. Князева была привередливой клиенткой, с высокими запросами и гонором женщины, знающей себе цену.
Все женщины для Арины делились на две половины. Те, что носят шляпы, и те, что их не носят.
Сама Арина любила шляпы.
Она всегда надевала шляпу, даже если шла в магазин, через дорогу. В доме их у нее было великое множество. Арина не шила, она «творила» свои шляпки. И отбоя от клиенток у нее не было. Ее мать, Светлана Вячеславовна, начисто лишенная магнетизма дочери относительно шляп, недовольно говорила: «Пойми же, наконец, что это не профессия! Кому это сейчас нужно? Дорогая моя, это так старомодно!» Арина несогласно дергала плечиком и специально гнусавым голоском произносила: «А у нашей бабушки было иное мнение, если ты помнишь! Она говорила, что шляпка — часть одежды, нашей внешности. И вообще, не стоит, мамочка, мне давать советы. Я из этого возраста вышла». Мать убежденно повторяла: «Неужели ты не понимаешь, что топчешься на месте! У тебя совсем нет новизны, одни повторения. Кстати, после развода с Виктором ты сникла, из тебя вышел «воздух», как из воздушного шарика. Ты стала хуже и неинтереснее работать». В этом Светлана Вячеславовна была права. Стоило лишь Виктору заговорить о работе, увлечься какой-то идеей, как идеями фонтанировала и сама Арина. Теперь, когда у него появилась эта шатенка, Арина почувствовала, как желание работать уходит от нее. Она уже не оживлялась, как раньше, листая модные журналы. И улыбалась неестественно в разговоре с клиентками. Что-то погасло внутри.
Ия Абрамовна встретила Арину как всегда, радостно.
Она покрутилась в новых шляпках перед зеркалом. Ее круглое безбровое лицо было озарено улыбкой. Она пробормотала: «Чудесно! Феноменально! У вас, Арина, море фантазии. Как вам удается так увидеть цвет? Ощутить форму?» Арина была довольна, что угодила клиентке, дорогой клиентке. Ия Абрамовна продолжала гово-рить: «Я больна вашими шляпами. Все меня спрашивают, где я приобретаю их? Знаете, что я отвечаю. Я говорю, что закупаю их в Париже. И мне верят!»
Ия Абрамовна никогда и нигде не работала. У нее была масса ненужного и пустого времени, которое она «убивала» на собственные удовольствия. Массаж, косметолог, бассейн, магазины и подруги. Но в целом жизнь ее была не так уж и радостна. Просто она умела, как кошка «цепляться» в ней за все. Она жила в большом особняке вместе с внучкой, которая была дочерью сына Левы. Предполагалось и наличие супруга. И он у Ии Абрамовны был. Но жил он в центре столицы, в новой квартире с не совсем юной особой. А Ия Абрамовна была вынуждена поддерживать с ней хорошие отношения, потому что в недалеком прошлом Регина была женой ее сына. А значит, матерью внучки.
Как сама однажды сказала Ия Абрамовна: «Мы порой можем в такой узел завязать собственную жизнь, что развязать его уже не удастся никому». И тут же спросила Арину: «Ваш муж вам изменяет?» В ту пору Виктор был при ней, и она спокойно ответила: «Нет. У него же есть я!» Боже, как она была глупа! Самонадеянная дура! Наконец-то и тебя проучили! Или все только начинается? Как сказал Виктор: «У тебя все будет хорошо». Это он имел в виду ее жизнь после развода.
Ия Абрамовна легко дарила своим знакомым по «частичкам» собственные радости и печали. Это ее согревало. Это был стимул ее существования. Арина тоже входила в этот «незамкнутый» круг. Напоив Арину чаем, Ия Абрамовна произнесла, понизив голос: «Мой муж всегда уходил от меня. Всю жизнь. Но я никогда не пы-талась его привязать к себе. Зачем? Я не хотела унижаться. Если ему хорошо на "стороне", пусть живет там». Арина также тихо спросила: «А как же женская гордость? Самолюбие?» Ия Абрамовна усмехнулась: «Когда мы познакомились, я только окончила университет. Через год родила сына Леву. Когда я ждала ребенка, мой муж встречался с моей лучшей подругой. Тогда я хотела от него уйти, но мне запретила мать. Я сама становилась матерью. А позже я поняла, что так будет всегда. Так оно и было. Уходили одни женщины, приходили другие. Молодые и не очень, блондинки и брюнетки. Разные. Можно было позже уйти. Когда родился Лева. Но я хотела, чтобы сын рос в полной семье. Где есть мать и отец. А теперь уже поздно что-то менять в жизни. Надо Леру растить».
Валерии было двенадцать лет. И она была, как и все или почти все дети из обеспеченных семей, избалована и эгоистична.
Она встречалась с матерью только после настойчивых просьб своего отца. Деда не признавала, зато обожала бабушку. У них были дружеские отношения, как у двух подруг.
Когда ее мать ушла жить к деду, Валерии было всего семь лет. Она с детской прямотой и простодушием спросила отца: «А разве так бывает, папа?» Лева Князев долго подбирал слова, чтобы дать ей столь же прямой ответ. Но нужных слов не находил. А потому дочь отослал к бабушке: «Бабушка скажет тебе сама». Ия Абрамовна, терзаемая сомнениями, ответила Валерии: «Видишь ли, девочка, когда ты станешь старице, ты сама найдешь ответы на все свои вопросы. А пока я могу тебе только сказать, что тебя окружают только любящие люди. И мама, и дедушка, и я, и папа любим тебя, как и раньше. И будем всегда любить».
Несколько раз Лева Князев предложил Арине в его торговом салоне выставить на продажу коллекцию шляп.
Поначалу она сочла, что делает это предложение он исключительно из жалости к ней. Ведь он знал, что они развелись с Виктором. А потому, без всякого смущения, ответила: «Мне такая реклама ни к чему. Спрос у меня есть. Товар не залеживается. Клиенты не убавляются, а прибавляются». Он развел руками, что могло означать только: «Хозяин — барин!» Арина не могла не заметить, что Леву ее отказ огорчил.
У Левы Князева был завод, один на двоих с отцом, и три торговых салона-магазина. Отец Левы, Ким Фомич, тот самый, что «увел» у родного сына жену, на заводе теперь появлялся редко. Здесь, помимо того, что выпускалась всевозможная строительная арматура из керамики, был цех, где молодые девчата делали старинные глиняные игрушки. Этот промысел они «вытащили» из деревень, да от бабушек, которые промышляли этим делом в своей молодости. Главным образом, для того, чтобы малых внучков позабавить. За глиной ездили по деревням, искали непременно синюю глину. Ее так и называли «синька». Она хорошо «лепилась» и в обжиге не трескалась.
Самая бойкая и сноровистая из молодых девчат, Таня Кузнецова, сама деревенская, привезла с собой на завод еще трех девушек. А потом цех разросся до тридцати человек.
Прибыль от торговли таким товаром был невелика. Но Лев Князев цех не закрывал, а, когда его отец заводил об этом разговор, всегда находил «лазейку», чтобы его уговорить девчат не трогать. В ход «шли» многочисленные дипломы и грамоты с выставок, смотров и фестивалей, где без их игрушек не обходилось. Особый интерес они вызывали у иностранцев. Их игрушки скупали гости из Италии, Греции, Франции, Америки, Германии, Португалии. Игрушка-свистулька была веселая и задорная, как и сами мастерицы. И раскрашивали ее яркими красками, любо-дорого было посмотреть.
Лева пригласил Арину на завод, в цех игрушек. Произнес: «Развеешься немного. В последнее время на тебе лица нет».
Но она и на этот раз отказалась, сказав при этом: «Ты ничего не должен делать. Понимаешь, ничего. Это только наши с Виктором отношения». Но спокойный и рассудительный Лева Князев все же сказал: «Если надумаешь, позвони. Всегда рад тебе и Виктору помочь». «Неужели он не чувствует,— решила Арина,— что между нами ничего нет. Что я люблю Виктора, и всегда буду любить только его». Арина ошибалась. Лева понимал и видел, как она страдает. Свои страдания он запрятал далеко, внутрь себя. Так ему было легче. Но они все равно «прорывались» наружу, особенно, если плохо было близким ему людям. Арину он считал близким для себя человеком.
Об Арине он узнал от Виктора, который был в нее влюблен. А потом влюбился в нее и сам. Его поразили ее зеленые глаза, узкое лицо, тонкая фигура. Арина была похожа на грустную русалку из незатейливой детской сказки.
Тогда у него созрела идея — увести Арину от друга. Но он не хотел это делать тайком. В порыве откровения признался другу. Виктор тут же сказал: «Пусть выбор сделает она сама». Он был уверен, что она останется с ним. Он всегда имел успех у женщин.
Арина слышала от Ии Абрамовны, что в последнее время возникли служебные разногласия между отцом и сыном Князевыми. Они касались завода. Но она подробно в это не вникала. Лева Князев был для их семьи все еще хорошим другом. И не более того.
Лева Князев был обычен. В нем ей все было ясно. Да и внешность его была проста. Коренастая фигура, серый прищур глаз. В очках. Всегда опрятен, немногословен. Он был надежен. О таких людях говорят — «свой парень». Виктор напротив, был тощ и высок. У него было красивое лицо, с четко очерченными губами. Когда он говорил или волновался, верхняя губа у него поднималась вверх, и он становился похожим на обиженного ребенка. Таким Арина его и приняла в свою жизнь. Они поселились в ее квартире. Все годы жизни до Арины Виктор жил у друзей и приятелей. Эта жизнь наложила на него отпечаток вечного непостоянства. В общении с близкими и родными, в работе, в одежде, даже в отношениях с молодой женой. Он то любил ее, не давая проходу, заставляя без устали ему позировать, то не замечал ее неделями. По мнению Арины, «уходил» в себя.
Теперь она расплачивалась за это непостоянство своим одиночеством.
3
Уже набралось порядочно полотен от художников из провинции. Виктор почти все их перевез в галерею. Его верная помощница, девица без определенного возраста, голенастая, с челкой во все лицо, Дуся Зубова часами просиживала в крохотном своем кабинете и составляла реестр новой выставки. Она была еще без названия, но поджимали сроки сдачи, и комитет по культуре города торопил Виктора. Он и сам понимал, что пора открывать. Но не хватало главного. Новаторского полотна, или на худой конец, такой живописи, которая бы открыла новую страницу во всей этой массе полотен и рисунков.
Виктор с самого утра был в галерее и не отходил от Дуси, заглядывая в ее почти черные глаза с суровым выражением лица.
— Ты все составила? — спрашивал Виктор.— Что по названию выставки?
— Меня убивает ваше формальное отношение к делу,— пыталась оправдаться Дуся Зубова,— вы мне дали всего месяц. Один месяц.
— Но ты не вчера родилась,— упорствовал он, всякий раз поражаясь тому, как его помощница глупа и некрасива.
— Разве в данной ситуации это имеет значение?
— Имеет,— отвечал он,— еще какое! Я могу тебя взять и уволить за такую работу! Ты этого добиваешься? Ты только скажи.
— Короче,— Дуся Зубова сделала ледяной взгляд,— Я бы выделила картину с яблоками. Художник из Волгограда. Фамилия Сытин. Свежо, скажу прямо, не для «растопки». Еще две его картины поместим во второй зал. А в первый зал «повесим» молодых. Молодежь решительна. Она свои сюжеты подает в новаторском ключе. Много портретов. Есть литографии.
— Все-таки я тебя уволю,— решительно сказал Дусе Виктор,— где эскиз зала?
— Пожалуйста,— она протянула ему свои листки. И тут же грубо добавила,— когда «разбегаетесь», надо отходить подальше. Иначе прыжок будет мелковат.
— Не учи,— буркнул ей Виктор.— Микеланджело для своих статуй делал по девяти, двенадцати эскизов, стараясь соединить их все вместе и добиться целостного изящества, какое не встречается в натуре. Нам это не дано. А тебе совсем ничего не дано. Ни ума, ни таланта, ни красоты.
— Спасибо за комплимент,— ответила, рассмеявшись, Дуся Зубова,— хоть так меня можно будет запомнить.
— Работай, Дуся! Работай! — закричал Малявин. Его терпение было на исходе.— Это наше первое детище. И мы не должны осрамиться.
Уже дома в дверях Виктор столкнулся с бывшей женой. Арина куда-то собиралась. Она рылась в шкафу, пытаясь что-то оттуда достать.
Она подняла на него глаза и прошептала: «Ты не видел мои цветы?» Он непонимающе переспросил: «Твои цветы? Какие цветы?» Арина, чуть не плача, воскликнула: «Мои бумажные цветы, которыми я украшаю шляпки». Виктор сердито сказал: «Мне не до цветов! У меня выставка на носу». Арина вытащила почти полшкафа тряпья, без которого просто не делались шляпки, и что-то достав, видимо то, что так долго искала, теперь запихивала внутрь ненужные в этот момент лоскуты и ткани. На ней была серая кожаная юбка и белая блузка, практически распахнутая на груди. Она была без губной помады, с белым лицом, на котором незаметно чернели тонкие брови. «Что это с ней? — подумал Виктор.— Откуда на ней эта юбка, что за посторонний взгляд? Совсем, как чужая!»
— Ты мне очень помогла,— помедлив, признался Виктор,— если бы не ты, я лишился бы своих авторов.
— Пустяки,— она взмахнула рукой, в которой были зажаты те самые, искомые ею цветы.
— Это не пустяки,— устало проговорил Малявин,— это работа.
— Ты хотел мне еще что-то сказать? — спросила Арина, отворачивая от него глаза. Она поймала себя на мысли, что ей больно смотреть на него.
— Я тебе уже надоел?
— Нет,— ответила Арина,— просто я тороплюсь.
— Интересно, куда?
— Раньше тебя это не интересовало,— отведя его руку, произнесла Арина,— мне нужно подготовить новый фасон. Как видишь, ничего особенного.
— Ты боишься самой себе признаться, что страдаешь?
— Это цинично, ты хочешь сделать мне больно,— Арина вобрала в себя воздух и тут же выдохнула,— я не скрываю, что все еще люблю тебя.
— Но я же изменяю тебе?
— Я вижу,— ответила Арина,— вы делаете это со своей пассией намеренно открыто.
— Ты будешь рада, когда я уеду из твоей квартиры? Тебя никто не будет беспокоить.
— Наверное,— пожала плечами Арина.
— Нет, ты невозможна! — выпалил зло Малявин, снова притянув ее к себе и поцеловав куда-то возле уха,— несчастная «шляпница», тебе так и не удалось исправить меня! А как ты мечтала, чтобы я был пай-мальчик!
— Неправда,— всхлипнула Арина,— я знала, какой ты!
Арина вошла в комнату, осторожно прикрыв дверь.
Но Виктор последовал за ней. Он сел на их совместную кровать и внимательно посмотрел на бывшую жену. Она, не обращая на него внимания, что-то поискала в шкатулке размером с большую корзину. Он видел только ее лицо, упрямо сдвинутые брови и грустные глаза. Виктор встал, бережно обнял ее за плечи и поцеловал в губы. Губы у Арины были влажными и горячими. Она обвила его шею одной рукой, прижавшись к нему всем телом...
Когда он ушел, Арина еще долго лежала на кровати, уставившись глазами в потолок. По ее лицу текли слезы. Она давно не плакала. Даже тогда, когда они разводились. Теперь ей было как никогда досадно и горько. Арина чувствовала себя никому ненужной и отвергнутой. «Господи, какая я жалкая,— пробормотала почти вслух она,— всего раз после их развода он поцеловал. А я уже затрепетала, как лань. Неужели так будет всегда?»
Вытирая тыльной стороной руки слезы, Арина набрала номер телефона Льва Князева. Казалось, что он давно ждал этого звонка. Голос у него был грустный и в тоже время радостный. Нет, скорее сначала радостный, а потом грустный. Неужели так бывает? «Наверное, он боится выразить свою радость»,— подумала Арина. Она пригласила его посидеть в кафе или погулять по городу. Лева согласился. Он был идиллической фигурой всепрощения и грусти. Он «переключался» на грусть также легко, как и на радость или тоску. Лева был идеальной «жилеткой» для чужих слез. Он сам знал за собой такое качество, ничего не мог с собой поделать. И это качество «несло» его по жизни, прибивая то к одному берегу, то к другому.
Они сидели на скамейке, в сквере, возле театрального кафе. Арина плакала. А Лева утешал ее.
Он вдыхал запах ее волос, трогал лицо, держал в своих руках ее ладони. И ему страшно хотелось обнять ее и поцеловать в эти говорящие губы. Из всего, что говорила Арина, Лева понял, что она любит Виктора и готова ему простить все, даже измену, лишь бы он был с ней рядом. Она была одинока и несчастна. Все ее существо принадлежало только Виктору и больше никому. Она страдала каждой клеточкой своего тела, и Лева страдал вместе с ней.
— Когда от меня ушла Регина, я тоже плакал,— произнес серьезно Лева.
— Как? — удивленно вскинула на него глаза Арина,— мужчины не умеют плакать.
— Умеют,— спокойно заявил Лева,— просто наши чувства не такие эмоциональные. Я не всхлипывал, как ты сейчас. Я плакал так, что меня никто не слышал. Внутри себя.
— Так бывает?
— Как видишь,— ответил Лева,— я ее любил, но сейчас понимаю, что, наверное, не любил никогда. Когда это понял, перестал мучиться и страдать.
— Я тебя понимаю,— вздохнула Арина,— но я люблю Виктора.
— Чувства приходят и уходят, а человек остается,— философски заметил Князев,— только больно, когда тебя оставляют. Лучше бы я оставил ее! Мне было бы легче.
— Ты хочешь сказать, что я должна оставить и забыть Виктора? — спросила Арина.
— Ты его не забудешь, не сможешь. Ты же любишь,— пожав плечами, сказал Лева,— но и страдать не надо. Надо уметь смиряться.
— Ты смирился?
— Конечно,— ответил Лева,— я женился на ней из-за тебя,— произнес он,— когда узнал, что ты выбрала Виктора. Она родила Валерию, нашу дочь, а потом стала тайком встречаться с моим отцом. Первой об этом узнала мать. Она и сказала мне. Тогда я отпустил ее. Они ушли жить сами, отдельно от нас. Вот такая история.
— Ты все еще любишь ее?
— Нет,— сказал Лева,— я люблю тебя.
— Ты не должен меня любить,— тихо сказала Арина.
— Почему?
— Я плохая, я могу сделать тебе больно.
— Ты — хорошая,— ответил Лева, коснувшись ладонью ее щеки,— и я всегда любил только тебя одну.
Арина все-таки согласилась выставить несколько шляпок из своей коллекции в салоне Князева.
Ким Фомич, заметив их, отнесся к этому нововведению сына с прохладцей. Регина, которая исполняла роль секретаря у мужа в его офисе, с насмешкой фыркнула: «Узнаю трепетную душу мужа-романтика!» Ким Фомич с улыбкой ответил ей: «Сегодня я жду приезда в офис Юлия Савельевича из министерства. Ты не забыла?» Регина была пунктуальна. Она кивнула головой, и удалилась к себе, чтобы переодеться. Вместо костюма, старившего ее, Регина надела белое платье с красными рукавами. Потом купила в буфете бутерброды и приготовила чашки для кофе.
За час до приезда начальства Регина стала звонить по телефону своей тете, которая работала в администрации города. Римма Ивановна Глазова ответила сразу, будто ждала этого звонка. Регнна поставила ее в известность о приезде Юлия Савельевича. Римма Ивановна коротко сказала: «Он очень ловкий человек. Не знаю, чем он сможет вам помочь, но продать завод с его помощью, я думаю, вам удастся». Регина с улыбкой произнесла: «Тетя, а может повременить с продажей завода? С чем мы останемся? Салоны принадлежат Льву». Римма Ивановна, слегка помедлив, ответила: «А вы и не продавайте весь завод. Это же идея Юлия Савельевича. Пусть он ищет хорошего и интересного, выгодного покупателя».
Римма Глазова очень любила свою племянницу. Она желала ей счастья. Но вот уход из семьи не одобрила. Сказала с тревогой: «Ким Фомич не молод. Ты не ошиблась в своем выборе?» Регина с улыбкой ответила: «На мой век хватит! Тетя, я никогда не ошибаюсь!»
Юлий Савельевич появился точно в указанное время.
Он был толстоват, неуклюж, но легок в движениях. Он постоянно потел, вытирал лоб огромным носовым платком и прикладывался к «ручке» Регины. Она ему явно нравилась. Ким Фомич был доволен. Он разлил коньяк по рюмкам и долго нахваливал свою помощницу и жену Регину. Гость дружелюбно молчал и разглядывал прямые стройные ноги Регины. Ноги Регины — это был ее «конек». Ким Фомич, прежде чем заметить жену сына, сначала тоже увидел ее ноги. Регина, зная об этом, встала перед двумя мужчинами напротив, опершись слегка на стоящий позади нее стол.
Юлий Савельевич явно торопился, а потому быстро проговорил, показывая желтые зубы: «У меня есть покупатель на ваш завод. Я думаю, что мы проведем перепрофилирование его. Станем выпускать посуду. На нее хороший спрос. Все справки у моего заместителя, Игната Степановича. Я сам уеду, а вы с ним еще погово-рите. Он мне обо всем доложит». Он встал и подошел к руке Регины, потом кивнул Киму Фомичу и исчез в дверном проеме.
Игнат Степанович тут же вошел в кабинет, его взгляд упал на ноги Регины, и он покраснел.
— Что же предлагает Юлий Савельевич? — спросил его Ким Фомич.
— У вас есть цех игрушки. Резонно, что теперь вместо арматуры вы будете выпускать фаянсовую посуду. Такие заводы есть у нас и в других городах. Есть прибыль.
— А специалисты?
— Будут и специалисты.
— Понадобятся деньги на новое оборудование, надо будет как-то трудоустраивать уволенных с производства людей,— сказал Ким Фомич.
— Да, вы правы,— ответил Игнат Степанович, все еще краснея в присутствии Регины.
— Вот я и предлагал просто отдать завод предпринимателю со всей «начинкой». Толковому руководителю, чтобы производство расцвело, а не заглохло.
— Оно и не заглохнет,— просто ответил Игнат Степанович.
— Но какой из меня продавец в посудной лавке,— огорченно сказал Ким Фомич,— не об этом мы говорили с Юлием Савельевичем.
— Ким Фомич, министерства местной промышленности давно нет,— резко ответил ему Игнат Степанович,— промыслами занимаются кустари. Это вам не принесет прибыли. Это вы понимаете?
— У меня люди делают арматуру, мы строительству нужны,— Ким Фомич махнул вяло рукой,— а вы говорите о посуде. У меня и денег таких нет, чтобы оборудование новое закупить.
— Поможем,— ответил Игнат Степанович, ища поддержки у Регины.
— Ким, может, стоит подумать? — вмешалась в разговор она,— все не так плохо. Наши пятьдесят процентов акций остаются. Управлять производством может Лева. Он твой сын.
— Вряд ли он согласится,— ответил Ким Фомич,— он, вообще, против продажи завода был. А тут такие перемены.
— Вот и дай ему возможность проявить себя,— сказала Регина, усаживаясь в кресло,— а салонами мы займемся.
Когда Игнат Степанович покинул их кабинет, Регина облегченно вздохнула.
Ким Фомич закурил.
Он сказал жене: «Может, не поздно еще повернуть все назад?» Регина отвела глаза, ответила тихо: «Поздно». Он внимательно посмотрел на нее: «Почему?» Регина сказала: «Они давно там,— она подняла палец вверх,— без нас решили, что будет выпускать завод. Я боялась, что это будет просто торговый центр. А еще они бар могли устроить. Или спортивный зал». Он закашлялся и ответил: «Куда же мы денем людей?» Регина пожала плечами: «Пусть переучиваются». Ким Фомич рассмеялся: «Милая, это же не арматуру строительную делать, а чашки с тарелками». Она оскорблено смяла платок на шее, сняла его и зажала в кулачок: «Ничего смешного тут нет! Я начинала официанткой в ресторане при железнодорожной станции. И называлась она «Лучики». Это потом я перебралась к тетке в Москву. А до этого мыла посуду и объедки со столов собирала свиньям для заведующей столовой. Это потом я в Москве стала учиться в институте. Все было потом. И не Регина я вовсе. Я в паспорте Мария. Но я ненавижу это имя. Меня оно связывает с той, другой жизнью. Региной я стала в Москве».
Ким Фомич чмокнул ее в мокрую щеку и вышел из кабинета.
Понимал ли он, что делает больно своему собственному сыну Льву, отбирая у него жену? Да. Стоило только заглянуть в его грустные глаза. Кима Фомича не останавливало только одно,— он знал, что сын женился не по любви. А из-за принципа. Его отвергла любимая девушка. Он хотел окружающим его людям и самому себе доказать, что достоин любви. Никто и не спорил. Ия Абрамовна не могла сдержать счастливых слез. Она жалела своего сына. А Ким Фомич молча смотрел на красавицу Регину и с тоской думал о том, что счастье их продлится недолго. Нет, тогда и в мыслях у него ничего не было плохого. Он и не думал жить с Региной. Просто он видел, какие они разные. Обласканный и избалованный в детстве, Лева по странному стечению обстоятельств вырос застенчивым и честным человеком. А Регина была «львица», хищница! Она должна была заполучить в этой жизни только все лучшее. Как говорила она тете: «От жизни надо брать все сразу. Потом можно не успеть».
И, когда Ким Фомич воспылал любовью к Регине, она согласилась уйти с ним. Она не оставляла выбора для Левы. Для нее он был просто хороший «трамплин» для прыжка в новую жизнь. И ни разу об этом не пожалела.
4
Арина не удивилась, когда на смену жгучей шатенке Виктор Малявин привел в их квартиру полную блондинку с яркими голубыми глазами. Она шла впереди, держа перед собой огромный букет цветов, и щебетала, как птичка, а позади — Виктор и его «ценная» помощница Дуся Зубова. Дуся несла две объемные сумки в руках. У нее было бесстрастное выражение лица и сжатые губы. Одну сумку она передала Виктору, вторую — Арине. Там были продукты. Арина растолкала их по холодильнику. Дуся выпила стакан холодной воды из-под крана и, утерев рукой губы, спросила: «Обед будет?» Арина пожала плечами и прошла в свою комнату. Дуся подумала и тоже вошла за ней.
— Ты все еще «паришься»? — спросила Дуся Арину. Арина пожала плечами и промолчала. Ей не хотелось говорить. Ее душила злость. Дуся подумала и продолжала говорить, чтобы показаться осведомленной.— Зря! Честное слово, зря. Он того не стоит.
— Что ты понимаешь? — отмахнулась от нее Арина.
— Боже мой, конечно все,— ответила, не обижаясь, Дуся,— я столько раз была влюблена. Я даже была влюблена в твоего Виктора. Просто он не знал об этом. Теперь я его терпеть не могу. Он эгоист, сноб и ужасный глупец!
— У тебя все просто,— сказала Арина,— сегодня — он хороший, а завтра уже плохой. У меня так не получается.
— А это смазливая дуреха,— Дуся кивнула в сторону дверей,— села на «оселок». Глупа, как тысяча чертей! Она раскрашивает тарелки, делает панно.
— Значит, Виктор открыл новый талант?
— Он откроет,— усмехнулась Дуся,— я ее привела в галерею.
— Значит, тебя благодарить надо за нее?
— Да брось ты притеснять меня, Арина,— возмутилась Дуся,— я, что ли, ее с ним свела?
— Ты же сама только что призналась в этом,— сказала Арина.
— Я для работы, ты думаешь, она одна у меня такая? У меня целый альбом народных талантов.
— Ладно,— махнула рукой Арина,— что болтать? Не она первая, не она будет и последняя.
— Это здраво сказано,— согласилась Дуся.
Блондинка была необычайно отзывчива и откровенна. Она словно не видела никакой разницы между Ариной и собой.
Готовила она обеды на троих. Телевизор ходила смотреть в комнату Арины. Там же, на балконе развешивала белье. Без устали восхищалась шляпками Арины. И даже две заказала себе. Не забывала между делом поругать Виктора. Она могла сказать, что он деспот, ленивец и скотина. Арина с удивлением смотрела на нее. Од-нажды, не удержавшись, спросила: «Зачем ты с ним живешь?» Блондинка сморщила крохотный носик, который тонул среди пышных щек, ответила: «Меня муж бросил,— она заплакала,— я его так любила, так любила! А он к подруге ушел. И ребенка унес. Теперь вот в суд на него подала. А тут ваш Виктор, ласковый и добрый. А доброта, она знаете, что с нами, женщинами, делает? Размягчает нас, как пластилин. И тогда можно лепить все, что хочешь. Вот я и стала, как пластилин, в его руках. Наверное, от тоски по собственному ребенку».
Блондинка позировала Виктору.
Ее пышные формы ему нравились. Он в порыве нежности повторял: «Мадонна! Красавица!» Арина, слыша его слова, фыркала.
На дне рождения Левы Князева Арина и Виктор сидели рядом. Она почти не ела, сидела с напряженной спиной и грустными глазами. Ия Абрамовна, слегка наклонив голову к ней, шепнула: «Не давай ему повода для грусти. Веселись и не отчаивайся». Арина посмотрела на Леву и улыбнулась ему глазами. Регина перехватила этот взгляд и тут же сказала: «Лева, а я тебе жену нашла». Лицо Левы стало не красным, а лиловым от взглядов гостей в их сторону. Чтобы смягчить ситуацию, Ия Абрамовна произнесла: «Регина, очень прошу тебя, не трогай эту тему. Лева уже не маленький мальчик». Ее поддержал Ким Фомич: «Действительно, отчего это бывшие жены так опекают своих бывших мужей? Уж, не от зависти ли?» Регина не стерпела реплики в свой адрес, сказала: «Я только желаю Леве всего хорошего. Не понимаю, о чем ты?» Лева кивнул головой в ее сторону и поднял рюмку.
Лева сам затеял разговор о заводе. Ким Фомич размягченным голосом сказал.
— Что делать, сын? Надо соглашаться на то, что предлагает Юлий Савельевич.
— Они предлагают сменить профиль,— сказал Лева,— люди останутся без работы. Это не выход.
— Но завод наш банкрот,— произнес Ким Фомич,— заработную плату выплачиваем нерегулярно. Специалисты почти все ушли. Все оборудование дышит на ладан. Ты сам понимаешь, что надо было что-то делать?
— Уж лучше продать,— сказал Лева,— я же нашел покупателя. У вас пятьдесят процентов акций, мои — тридцать. Можно было бы договориться.
— Ты что, против моего решения?
— Против!
— Что собираешься делать?
— Или продаем покупателю, который не меняет профиль предприятия. Или... все остается, как было. Буду сам все делать. Деньги на новое оборудование найду сам.
— От меня помощи не жди,— нахмурился Ким Фомич,— задал ты мне задачу.
— Зачем тебе эта головная боль? — спросила Леву Регина,— завод все равно не поднять.
— Это завод моего деда,— сказал Лева,— как вы могли, отец? Почти тысячу людей хотите выставить на улицу. Дед целую слободу «кормил» этим заводом. А вам трудно пальцем пошевелить.
— Где ты был раньше? Почему молчал?
— Был дураком,— сказал Лева,— поэтому и молчал.
— Лева,— Ким Фомич взял его за плечо,— съедят они тебя, не поперхнутся. Этот Юлий Савельевич «ест» по заводу каждый день. У него все схвачено. За все уплачено.
— Посмотрим,— Лева посмотрел в сторону Арины. У Арины блестели глаза.
Она горделиво оглядывала присутствующих. Этот человек ее любит. И всегда любил. Ей льстило, что они со Львом имели предков, живших в одной купеческой слободе. Лева часто Арине рассказывал со слов своего деда, а тот еще хранил в памяти воспоминания прадеда. В этой слободе стояла удивительная по красоте Николина церковь. Строилась она на деньги прихожан. Помогали в ее строительстве и прадеды Арины и Льва Князева, которые почти все время торговали в Москве. Это потом слобода вошла в состав Москвы, а при жизни прадедов размещалась за несколько верст от нее. Церковь была облицована белым камнем. Вся работа была выполнена вручную. Строили ее местные мастера, поднимая этаж за этажом. Николина церковь имела колонны сказочной красоты. Один перерыв был в ее строительстве. Во время войны с Наполеоном. Больше всего церковь пострадала в Отечественную войну сорок первого года. Сейчас на месте Николиной церкви осталась одна колокольня. Но местные меценаты уже ведут работы по ее восстановлению. Не зря эти места называли русской Швейцарией.
«Неужели он завод не поднимет? — думал Лев Князев, слушая отца.— Неужели имя своих предков зря носит?»
Ия Абрамовна не могла не заметить, как быстро Регина и ее бывший муж засобирались в путешествие за границу. У них уже и билеты были на руках до Австрии.
Она сказала сыну: «А может это и к лучшему, ты будешь спокоен». Лева ответил: «Я и так спокоен».
Но ему только казалось так. Покоя в душе не было. Он все пытался разыскать Юлия Савельевича, но безуспешно. На месте его никогда не было. Как оказалось, Юлий Савельевич уехал в Италию на симпозиум по вопросам экологии промышленного производства. Через месяц он, наконец, отыскал Игната Степановича, помощника Юлия Савельевича. Тот отнекивался от встречи, говорил, что все давно решено, что заднего хода он давать этому делу не будет, что строители приедут совсем скоро. И все ссылался на какого-то человека, которого называл только по имени: «Артур все знает!»
Ия Абрамовна всегда в таких случаях говорила: «Дело пахнет керосином!»
В доме Арины продолжались натурные работы. И кажется, им не было конца. Пышная блондинка цепко держала в руках мужа Арины и видимо, не собиралась отпускать его на волю. Странно, но он пока не сопротивлялся чарующему взгляду ее голубых глаз.
Внезапно для блондинки и для Виктора в их квартире объявился ее муж. Это был высокий и костистый молодой человек, с зычным, как труба, голосом. Он назвал себя Костей, а жену Флорой. Взгляд этого человека поразил Арину. Он был подавлен и грустен.
— Флора,— нежно обратился он к жене,— вернись домой. Ты нужна нашему ребенку.
— Я нужна искусству,— ответила скупо блондинка с красивым именем,— зачем ты здесь? Кто тебя звал? Ты хотел, чтобы я бегала за тобой, как собачка, пока Галька тебя «окучивает»?
— Гальки давно нет,— не сказал, а подвыл Костя,— вернись!
— Не верю,— сказала, встав в позу отца Гамлета, Флора,— уходи и жди, пока не осознаешь свою вину.
— Ребенку нужна мать.
— Мать вспомнил, негодяй! — закричала Флора.
— Друзья, я пишу портрет,— вошел в разговор Виктор,— нельзя ли потише?
— Да прогоните же его! — взвыла оскорбленная Флора.
— Гони сама,— с улыбкой ответила Арина,— он твой муж.
— Это ты из зависти так говоришь,— распалялась Флора,— Виктор мой! Только мой!
— Прошу, без имен,— сказал тихо Виктор,— оставьте ваши перепалки на «потом».
— Флора, умоляю! — закричал Костя,— я пропаду без тебя! Я не могу без тебя жить.
Виктор бросил кисти и ушел в ванную комнату мыть руки. Он был обижен таким отношением к себе. От кого бы оно не исходило, даже от дворовой собачки.
Арина молча смотрела на то, как Флора складывает свои платья в сумку, насупив бровки.
Повернув голову в сторону Арины, она сказала: «Я еще приду. Не питайте пустых иллюзий».
Она, действительно, несколько раз заходила, пока Виктор не закончил свою картину. Арина тайком, в отсутствие мужа, открыла ее, чтобы взглянуть на этот шедевр с натуры. Она ахнула. На полотне вместо женщины была огромная глыба несуразных форм, мало похожих на женские.
«Бедная Флора,— решила Арина,— хорошо, что она не увидела себя».
Через неделю место Флоры заменила худосочная, ровная, как столбик, с удивительно красивыми глазами девица Настя.
Настя просуществовала в их квартире дольше всех особ женского пола. Ее совсем не было слышно, словно она не умела говорить. А, когда она обращалась к Виктору, то красиво грассировала букву «р». И называла его только: «Виктор!» Картавость Насти напоминала Арине школьные годы, когда учитель русского языка, злая и некрасивая Нина Пантелеевна стучала палкой по партам, стоило лишь сделать ошибку в произношении. «Она, что не русская,— подумала Арина о Насте,— она все слова говорит «шиворот-навыворот». Это было не совсем ошибочное мнение. Родители Насти жили в Женеве. А она сама приехала в Москву, чтобы стать балериной. Она так и говорила: «Хочу быть Улановой». Русские по происхождению, ее бабушка и дедушка во время революции выехали в Германию. Там родилась Настя. Родители Насти покинули Германию и оказались в Женеве с самого начала войны с Россией.
Два старших двоюродных брата Насти, Марат и Антон погибли в сталинских застенках. Настя сказала Арине: «Они все время мечтали увидеть родину. Но это не их вина, это беда всего народа! Это правда!»
С утра Настя упорно стояла у станка в своей мастерской. Днем позировала Виктору. А вечером бежала в Большой театр, чтобы увидеть настоящий русский балет.
В один из вечеров Виктор вошел в комнату Арины и положил ей свои усталые руки на плечи. Она спросила: «Как твоя выставка?» Он тихо ответил: «Ты мне нравишься». Он поцеловал ее нежно в губы, потом провел рукой по голове и положил на кровать. Арина очнулась внезапно, словно все это время спала. Она хотела увернуться от Виктора, но он крепко держал ее в своих руках. Арина вдруг ощутила знакомую, сильную боль, вскрикнула и затихла, разрыдавшись у него на плече.
5
Игнат Степанович юркой мышкой прошел в офис Левы Князева и сел на краешек стула. Арина складывала свои шляпки в огромные коробки и завязывала их веревкой-бечевкой. Она была в приемной, заняв собой два стола. Игнат Степанович держал на одном колене папку с бумагами, на другом — тощий портфель с двумя металлическими застежками. Лева, не закрывая дверей, чтобы видеть сосредоточенное лицо Арины, спросил гостя: «Что вы решили?» Игнат Степанович заерзал на стуле и скупо сказал: «Разве вам Ким Фомич не сказал, что свои акции он продал Юлию Савельевичу? А тот их передал Артуру». Лева засмеялся, он чувствовал себя в присутствии Арины, как в невесомости. Игнат Степанович произнес: «Теперь все решает Артур».
Невидимый и всемогущий Артур решал судьбу завода.
Лева поправил очки на переносице и засопел. Потом решительно сказал: «Тогда вы кто? Лицо Артура?» Игнату Степановичу, как показалось Арине, не совсем понравилась такая корректировка своей персоны, и он сказал: «Я помощник Юлия Савельевича. Его доверенное лицо. Но, если хотите, могу вас свести с Артуром». Лева сел напротив Игната Степановича и спросил: «Значит, мой отец выбыл из игры?» Игнат Степанович кивнул головой. Затем Лева снова спросил: «Как я понимаю, завод вы решительно хотите перепрофилировать?» Игнат Степанович снова кивнул. Арина не знала, сказать или нет Льву, что она уже свободна? Она решила сесть в приемной офиса и ждать конца их разговора. Наконец Лева громко, как мог только он, сказал: «Один цех я отдам на переделку! Слышите меня, всего один цех!» Игнат Степанович съежился и стал прятать бумаги в портфель. Решительным голосом Лева произнес: «Только один цех! И не возражать! Распускать завод не позволю! Так и скажите своему Артуру».
Игнат Степанович бочком покинул кабинет.
— Ты проявил характер,— улыбнулась Арина, поправляя волосы,— оправдал свое имя!
— Только потому, что ты была рядом со мной.
Артур возглавлял корпорацию «Феникс». Корпорация имела заводы в регионах страны и за рубежом.
Артур был маленького роста, крепко «сшит», говорливый и проворный. После долгих и упорных разговоров Игната Степановича с Князевыми, Артур, выкроив немного времени, сам решил встретиться с Левой. Лева предложил ему для встречи дом матери. Ия Абрамовна заказала обед в ресторане. Лева пригласил в гости Арину. Матери сказал: «Я с ней уверенней себя чувствую». Ия Абрамовна согласно закивала головой. Ей нравилась Арина, ее внешний вид и житейская рассудительность. Сыну в последнюю минуту до прихода Артура, она заметила: «Жениться на ней, я надеюсь, ты не собираешься? » Лева весело расхохотался, чего почти никогда не делал. Он был негромкий человек. Ия Абрамовна подумала, что сын неправильно истолковал ее слова, и тут же добавила: «У тебя есть дочь. И ей не нужна мачеха!» Лева ничего договаривать не стал. Он налил себе вина на дно бокала и выпил, как жаждущий в пустыне. У него все пересохло в горле.
Арина пришла раньше назначенного времени.
На ней было классическое маленькое черное платье. А на шее нитка белых бус. Волосы она подняла вверх, заколов их почти у самой макушки черепашьим гребнем.
— Как, я понимаю, Лева, вы против нашего с вами объединения? — голос Артура звучал весело и бодро.
— Вы правильно понимаете, Артур Генрихович,— ответил Лева, оглянувшись на Арину,— мы готовы отдать цех под изготовление фарфоровой посуды. Это немало.
— Когда-то промышленная Россия славилась своим фаянсом и фарфором,— заметил Артур,— до сих пор живы в Париже дальние родственники купцов Матвея Кузнецова. Его фарфоровая империя простиралась по всей стране. Он имел звание «Поставщик Двора Его Императорского Величества». А какую посуду они изготавли-вали? На загляденье! Лева, вы же патриот своей страны?
— У меня рабочие останутся не у дел,— сказал Лев Князев,— мы делаем строительную арматуру.
— Все к столу,— Ия Абрамовна пригласила всех в большой зал.
— Вы живете в прекрасном доме,— произнес Артур,— нас не представили друг другу,— сказал он Арине, усаживая ее рядом.
— Арина,— сказала она,— Артур Генрихович, хотите узнать мое мнение?
— Конечно,— Артур склонил голову к ней.
— Примите решение Льва,— Арина мило улыбнулась, накалывая на вилку кусочек ананаса.
— Ваш регион большой, я найду еще заводы, которые будут рады, что им дают заказы, будут платить деньги. Рабочие не останутся без зарплаты. Просто, вы уже работаете с керамикой. Вам это производство ближе. И цех игрушек у вас уникальный. Как видите, я все о вас знаю.
— Два года для вас ничто,— снова втиснулся в разговор Лева,— давайте заключим контракт на этот срок. А там посмотрим, как пойдут дела.
— На два года?
— Да, на два года. Сделайте для нас исключение.
— Я не решаю сам эти вопросы,— сказал Артур,— мне надо знать мнение членов корпорации.
— У вас пятьдесят процентов наших акций,— пробормотал Лева,— я думаю, что вы сможем совместными усилиями приобрести новое оборудование в цех.
Артур Генрихович неожиданно резко встал из-за стола и тут же закурил. Ия Абрамовна промолчала, хотя она всем запрещала курить в доме.
Он прошел вдоль стены, устроился у камина. Арина тоже встала. Ия Абрамовна всплеснула ручками: «Ну, вот, сломали такой отличный обед. А все из-за дел. Неужели нельзя было обсудить дела после обеда? » Ей никто не ответил.
Лева Князев стоял посередине огромного зала и смотрел в окно.
Гость поспешно распрощался, поцеловал руку Арине, посмотрев при этом ей в глаза. Ей показалась, что он заглянул в самые зрачки. А Леве сказал на ходу: «Я буду вам звонить».
Ия Абрамовна после ухода Артура произнесла без улыбки сыну: «Милый, он для тебя не друг, а враг. Ты ему веришь?» Лева Князев поцеловал мать в щеку и миролюбиво ей ответил: «Мама, я ему тоже не верю. Но он меня не обманет. Не удастся. Я не мальчик. Меня не обманешь».
У себя на квартире Арина застала плачущую Настю. Все ее худое тельце содрогалось от рыданий.
— Кто тебя обидел? — спросила усталым голосом Арина. Хотя совсем было нетрудно догадаться об этом.
— Я позировала,— сквозь слезы сказала Настя,— я сидела тихо, очень тихо. Но Виктор... он был недоволен. Он обзывал меня плохо, очень плохо. Он говорил, что бесчувственная девица и деревянная кукла.
— Зачем ты его терпишь? — Арина сняла платье и надела халат.— Неужели любишь?
— Я люблю его,— Настя снова залилась слезами.— Он бывает очень добрый. И мне нужны деньги.
— Понимаю,— ответила Арина.
— Не понимаете,— сказала, вытирая слезы, Настя,— вы же не живете с ним.
— Я теперь начинаю понимать, что никогда не понимала его,— призналась Арина.
— Вот видите,— тихо произнесла Настя.
Как только в комнату вошел Виктор, Настя, как мышка, скрылась за дверью. Лицо Малявина сияло. Он весело сказал: «Можешь поздравить меня, выставку открыли на славу. Завалили похвалами». Арина строго спросила: «А сам ты как считаешь? Выставка удачная?» Виктор взял ее за подбородок и сказал: «Плохое настроение? Понимаю. Соскучилась по мне?» Арина убрала его руку. Села в кресло, взяла книгу. Виктор все стоял рядом, с веселым выражением лица. Сказал: «Выпить не с кем! Может, выпьем за выставку? » Арина подняла на него глаза: «Я была у Левы, я уже выпила». Виктор удивленно спросил: «Ты теперь с ним?» Арина, не поднимая головы от книги, произнесла: «Я ни с кем. Я сама по себе».
Малявин неожиданно строго сказал: «Ты не в духе? Я понимаю тебя. Лева — это не я. Он не может тебе дать того, чего ты достойна!» Виктор обнял ее за шею и хотел поцеловать в губы. Арина отвернулась. Он сказал: «Раньше тебе это нравилось». Она встала и серьезно посмотрела на него: «Раньше мне многое нравилось. Теперь— нет». Он рассмеялся, потом также весело произнес: «Это интересно. Очень интересно. Что же произошло? Уж не влюбилась ли ты?» Арина качнула головой. Ответила: «Разве мне это запрещено? Я совершенно свободная женщина, имею дело, талант и красоту».
Виктор сел на кровать.
— Сядь рядом,— сказал он, голос у него был глухим и грустным.
— Зачем? — она спросила с веселостью в голосе. Ему стало неприятно.
— Я хочу поговорить с тобой,— ответил Виктор.
— Говори, — Арина с любопытством изучала бывшего мужа,— я слушаю. Говори.
— Ну, хорошо, раз ты не хочешь поговорить со мной по- человечески,— Виктор обернулся, чтобы видеть ее,— я скажу так. Не выходи за Леву. Он не твой. Ты не будешь с ним счастлива.
— Откуда ты знаешь? Да и зачем тебе знать об этом? Скажи, зачем ты обидел Настю?
— Ах, это?
— Не «это», а эта,— поправила его Арина.
— Я не хочу с тобой говорить об этой деревянной кукле,— закричал Виктор,— понимаешь, не хочу! И это не твое дело.
— Не хами, Виктор. Я хочу спать.
— Подожди,— он протянул свою руку к ее руке,— ты же знаешь, что я все еще люблю тебя. А ты любишь меня.
— Я знаю одно, что мы разведены.
— Ну и что,— Виктор нахмурил брови,— ты любишь меня. А я тебя. Сознайся! Не молчи.
— Я устала,— Арина встала с кресла,— и хочу отдыхать.
— Это конец? Я так понимаю? Между нами все!
— Да, да, да,— Арину куда-то несло, и она уже не могла остановиться,— между нами все кончено. Мне надоели твои «девочки». Твое бесконечное желание прославиться! Твое сумасшедшее самомнение. Все надоело!
— Я рад, что ты выговорилась! Очень рад. Теперь я знаю все, что ты обо мне думаешь,— он невесело опустил голову,— запомни, что Лева сломает тебе жизнь! Ты его не сможешь полюбить. Ты любишь только меня! Ведь тогда ты выбрала меня, а не его.
Арина упала лицом в подушку и заплакала навзрыд.
Утром она встала с больной головой. Выпила таблетку и стала одеваться. Дома никого не было. Вещей Насти она тоже не заметила. «Бедная девочка,— подумала Арина,— ушла. Да, кто может выдержать постоянные издевательства над собой. Герой из дремучей сказки!» Она вспомнила вчерашний обед и позвонила Леве. Он, как всегда, с радостью ответил. Они встретились в сквере.
Настроение у Левы было хорошее. Он шутил, подтрунивал над ней, бегал вокруг скамейки и все пытался поцеловать ее в щеку.
Вдруг он сказав: «Вчера вечером я успел на выставке Виктора побывать. Поздравляю. Он талантливо ее сделал. Он, вообще, может многое. Теперь я понимаю, почему тогда ты остановила выбор не на мне, а не нем». Арина опустила голову, ей совсем не хотелось говорить о Малявине, но Лева усиленно пытался ее развеселить, сказать что-то приятное. И вот он сказал: «Конечно, ты его до сих пор любишь. Я думаю, что ты права. И, вообще, ваш развод — это такая нелепость. Вы созданы друг для друга».
Арина невесело произнесла: «Ты так думаешь?» Лева Князев сел к ней так близко, что она почувствовала его прерывистое дыхание. Он все также весело сказал: «Ну, конечно! Надо только пройти этот Рубикон! Кто-то всегда должен сделать первый шаг. Сделай его сама». Она не совсем понимала, о чем говорит Лева. Он сам подталкивает ее к Виктору. Но он ведь любит ее? Или нет?
— Ты совсем не любишь меня, Лева? — спросила Арина едва слышно.
— Я? — грусть прокатилась по его лицу,— люблю.
— Тогда почему ты... сам меня отдаешь Виктору? — она съежилась под его пристальным взглядом.
— Но ты любишь его,— Лева коснулся рукой ее ладони и провел по ней пальцем, как будто искал нити судьбы,— а не меня. И потом у меня дела, работа и завод. Кстати, могу обрадовать. Артур, кажется, дает согласие. Был звонок от Игната Степановича. Цех мы отвоевали. Не без твоей помощи.
— Я рада за тебя.
— Да, не забывай, у меня есть еще Лера, моя дочь.
— Я знаю,— добавила сумрачно Арина.
— Вот видишь, ребенок. И несносная мать.
— Что еще мешает тебе? — Арина заглянула ему в глаза.
— Ты хочешь, чтобы мое сердце тут же разорвалось от тоски?
— Ты очень добрый и хороший, Лева,— сказала Арина,— я желаю тебе любви. Может, ты еще ее встретишь.
— Может,— ответил неуверенно Лева,— а может, и нет.
— Тогда я пошла,— произнесла Арина,— ты меня слышишь?
— Привет Виктору.
Малявин спал, когда вернулась Арина. Он спал в рубашке и брюках, сняв только ботинки. Лицо у него было незащищенное и совсем безобидное, как у спящего ребенка.
Она тихо прошла на кухню и поставила чайник на плиту. Пока она ждала, когда он закипит, встал Виктор. Он вошел на кухню и остановился.
— Ты где-то была? — спросил он, садясь рядом.
— Была,— ответила Арина,— теперь меня там нет.
— Ты говоришь загадками,— произнес Виктор,— впрочем, я хотел тебя спросить, я могу еще месяца два пожить у тебя, пока подыщу себе новую квартиру.
— Можешь,— ответила она, составляя чайник на подставку. Через паузу она спросила,— тебе чай наливать?
— Да,— сказал тихо Виктор,— если можно.
— Твою выставку хвалят,— неожиданно для самой себя сказала Арина,— вот и Лева Князев звонил, говорил, что доволен и передал тебе привет.
— Ему передай привет тоже,— ответил Виктор,— ты будешь переезжать к нему? Впрочем, это не мое дело. Но он мой друг. Я бы не хотел ссориться с вами. Я сам во всем виноват.
— Так он приедет к тебе? — удивился Виктор,— зачем? У них же дом. Неужели его мать не хочет, чтобы ты жила с ними?
— Понимаешь, Виктор,— Арина встала у окна,— я не выхожу замуж за Леву.
Вид у Виктора был потерянный. Он пригладил свои непокорные волосы ладонью и стал, обжигаясь, пить чай, который налила Арина.
